Статьи

А. В. Захаров

Н. Н. Козлова: тема жизни. (Социальная антропология и творческий путь исследователя) // «Интеллигенция в обществе риска. Сб. статей по материалам IV Международной теоретико-методологической конференции 27 марта 2003 года» — М.: РГГУ, 2003, СС. 508—517.
 

7 января 2003 г. исполнился год, как ушла из жизни Наталия Никитична Козлова. Для всех, кто лично знал Наталию Никитичну, были ее коллегами по работе, кто знаком с ее научными трудами — ее смерть является невосполнимой утратой.

Н. Н. Козлова родилась в Москве 14 января 1946 г. Окончив в 1968 г. филологический факультет, а затем аспирантуру философского факультета МГУ, она защитила кандидатскую диссертацию по теме «Критика концепции массовой культуры М. Маклюэна». В 1976 г. началась ее научная деятельность в Институте философии АН СССР, где она проработала более 20 лет и где, в основном, определился круг ее научных интересов. Здесь в 1992 г. она успешно защитила докторскую диссертацию на тему «Повседневность и социальное изменение». С 1994 г. Н. Н. Козлова работала профессором философского факультета Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ).

Всего Н. Н. Козловой опубликовано 145 научных работ, среди которых 5 монографий и 1 монография готовится к изданию. Многие ее научные труды переведены на иностранные языки и напечатаны за рубежом. Она участвовала в работе 8 международных научных конгрессов и конференций, приглашалась для чтения лекций в университеты Дании и Финляндии.

Н. Н. Козлова была прекрасным преподавателем, пользовалась большим авторитетом и любовью молодежи. Она вела учебные курсы по социальной философии, социально-исторической антропологии, методологии социального знания. Ее аудиторию составляли студенты и аспиранты РГГУ, Института молодежи (Москва), вузов Самары, Иркутска и др. Книга «Социально-историческая антропология» (1999 г.), обобщившая многолетний опыт исследовательской и преподавательской деятельности Н. Н. Козловой, выдержала 2 издания и широко используется преподавателями разных научных дисциплин.

Н. Н. Козлова щедро делилась своими знаниями и научным опытом с коллегами, особенно с молодежью. Она была руководителем многих курсовых и дипломных работ. Многим помогала она и в решении практических, жизненных вопросов, оказывала моральную поддержку. От нее исходило обаяние, которым бывают отмечены истинно талантливые люди, в особенности, российские интеллигентные женщины.

Мне посчастливилось довольно близко знать Наталию Никитичну и долгое время работать с ней, как говорится, рука об руку. Мы написали несколько работ в соавторстве. Кроме того, мы имели обыкновение делиться замыслами и впечатлениями от прочитанных книг, обсуждать свои научные симпатии и антипатии, проводить в семейном кругу свободное время. Все это на протяжении лет способствовало укреплению нашей дружбы и взаимному обогащению. В этой небольшой статье мне хотелось бы, прежде всего, воздать должное ее научным приоритетам и достижениям, рассказать о ее профессиональном призвании. При этом я, разумеется, не претендую на обобщающую оценку, ибо любая характеристика такой яркой и разносторонней личности, какой была Н. Н. Козлова, не может считаться исчерпывающей.

У каждого крупного ученого есть своя тема, которая выделяет его среди коллег, которая проходит через все его творчество. Для Н. Н. Козловой такой темой была повседневность. Она была пионером, одним из первооткрывателей этой темы в отечественной науке. Ей была посвящена докторская диссертация Козловой, ряд монографий и много статей¹.

Были ученые до Н. Н. Козловой (а также после нее), которые брались за эту тему, однако не все добивались успеха. Ее работы являются образцовыми, эталонными, по ним можно учиться мастерству. Что обусловило успех ее исследований? По-моему мнению, этому способствовали следующие особенности ее творчества.

Н. Н. Козлова рассматривала повседневность не как отвлеченный теоретический объект, а как часть непосредственного жизненного опыта, в который погружен исследователь. Ее интерес к антропологии был не абстрактный, а вполне живой и конкретный. Она вела собственный «дневник повседневности», сопоставляя свой опыт с опытом других людей. Н. Н. Козлову отличал широкий диапазон приемлемости, одинаковое внимание и интерес ко всем людям, какое бы место в социальной иерархии они не занимали. Она всегда была настроена на поиск «другого», даже если этот «другой» радикально отличался от нее по ментальности. Это давало возможность использовать своеобразную герменевтику, включавшую эмоциональное участие, сопереживание, эмпатию.

Н. Н. Козлова рассматривала повседневность как открытую темпоральную структуру, находящуюся в постоянном процессе изменения. Она часто цитировала П. Бурдье: «Большие изменения входят в мир на лапках голубя». Найдя в литературе или в документах какой-нибудь занимательный биографический сюжет, она никогда не упускала возможности проследить, что стало с его персонажами через 5, 10, 15 лет..., как менялся общий «рисунок» и смысл их жизни с течением времени. Ее интересовали такие исторические эпохи и такие экзистенциальные ситуации, когда происходят разрывы в повседневном опыте существования. Например, она уделила много внимания исследованию первых послереволюционных лет в Советской России, а также периоду распада советской системы. Именно в такие исторические эпохи, когда перестают действовать выработанные десятилетиями социальные автоматизмы, становится очевидным, что повседневность не так «проста», как кажется. Исторические изыскания Н. Н. Козловой свидетельствуют о том, что повседневность не имманентна бытию, а «искусственна»: что она создается, конструируется индивидами в ходе практических взаимодействий, в результате цепочки «незапланированных социальных изобретений». Обращаясь к кризисным историческим эпохам, исследователь, как бы, становится очевидцем «сотворения» повседневности из хаоса социальной материи.

Н. Н. Козлову очень интересовал вопрос о том, как институты и отношения социального макромира связаны с микро-социальными процессами. Например, она исследовала взаимодействие идеологии с массовым обыденным сознанием, соотносила исторический опыт советской модернизации с опытом частных, индивидуальных человеческих судеб. Она была убеждена, что в истории, наряду с «голосами» людей великих и известных, должны прозвучать «голоса» простых людей из народа. Н. Н. Козлова любила повторять фразу А. Платонова: «Это только „сверху“ кажется, что масса серая, а на самом деле тут люди живут». Вообще, она была склонна становиться на строну тех, кого называют «слабым звеном» социальной реальности: кого дискриминируют, лишают право на признание, используют в качестве орудий для реализации бесчеловечных социальных экспериментов. Большой интерес представляет цикл работ Н. Н. Козловой, посвященный «тактикам народного сопротивления»². В них показано, как в самых тяжелых и невыносимых условиях — в условиях массового террора и голода, бесправия, произвола властей — простые люди России объединялись в борьбе за выживание и сохранение человеческого достоинства. В арсенале средств такой борьбы были и социальная мимикрия, и различные способы «ускользания» от тоталитарного пропагандистского воздействия (анекдоты, частушки, фарсовая переработка «произведений» социалистического реализма), и своеобразные приемы лукавой «игры» с властями, позволявшими добиваться жизненно необходимого в обход тупых, бессмысленных законов. Н. Н. Козлова была продолжательницей той демократической традиции в российской литературе и публицистике, которая идет от А. С. Пушкина, И. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского, А. П. Чехова, Г. И. Успенского, В. Г. Короленко, — традиции внимательного, сочувственного отношения к судьбам «маленьких» людей. Это придавало особый гуманистический подтекст ее научным публикациям, привлекало к ним широкий читательский интерес.

Очень нетривиально Н. Н. Козлова решала вопрос о субъекте повседневности. Обобщив обширный фактический материалом, Н. Н. Козлова сделала парадоксальный вывод, что бытие субъекта на уровне повседневности, вообще говоря, не гарантировано. Существуют такие формы повседневной ментальности, которым можно атрибутировать качества субъективности: единство и целостность сознания, рефлексивность, индивидуальность, умение планировать свою жизнь, ответственность и т.п. Однако встречаются и «бессубъектные» формы повседневности, такие индивиды, которым данные свойства не присущи. Точнее сказать, повседневность выступает в роли «плавильного тигля» субъектов — места, где формируются условия и возможности для того, чтобы субъекты состоялись, — но результат такой «плавки» не всегда бывает положительным. Н. Н. Козлова выделяла целый ряд градаций и промежуточных стадий превращения пассивного социального агента в субъекта — от самого низкого, «нулевого» уровня рефлексивности, до полноценной развитой личности. Особое внимание при этом она уделяла дисциплинарным телесным практикам и самоконтролю, овладению навыками «правильной» культурной речи и письма, в том числе письма автобиографического, потребности соотносить свою индивидуальную судьбу с эпохальными историческими событиями³.

Открытие бессубъектных форм социальной практики, на мой взгляд, является выдающимся научным достижением. И, по-видимому, не случайно оно было сделано российским ученым. Во всяком случае, ничего подобного в зарубежной литературе мне читать не приходилось. Это открытие имеет большое практическое значение. Так, например, весь социологический инструментарий, применяемый для изучения массового сознания — анкеты, интервью, рейтинги и пр. — основывается на презумпции, что респонденты обладают субъектностью, то есть они отвечают за свои слова и способны к рациональному выбору, что их оценочные суждения коррелируют с поступками. В свете научных выводов, которые сделала Н. Н. Козлова, данная презумпция выглядит, мягко говоря, не всегда обоснованной. Не происходит ли так, что исследователи «вменяют» респондентам качества субъектов, которых на самом деле у тех может и не быть, и которые, на самом деле, являются проекциями жизненной стратегии, принятой в более образованном, привилегированном культурном сообществе. Что может быть получено в результате таких исследований: социальные факты или артефакты?

Н. Н. Козлова создала оригинальную методологию изучения повседневности, которую она называла «чтением человеческих документов». В действительности, за этой краткой формулой стояла труднейшая, кропотливая работа с языком. В ходе такой работы социально нормированный язык, например, язык идеологии или риторический язык искусства, — сопоставлялся с ненормированной повседневной речью. Дискурс сталкивался с недискурсивными предпосылками языка: природой, телесностью, трудом, дисциплинарными практиками власти и насилия, инстинктами пола. В этом «зазоре» между универсалиями языка и единичным опытом существования Н. Н. Козлова обнаруживала смысловые пустоты, или «зияние смысла», и тут она делала свои удивительные открытия.

Однажды летом, в начале 90-х гг. мы вместе с Н. Н. Козловой читали материалы «Смоленского архива», только что опубликованные T. Шаниным. Время было отпускное, не располагавшее к сосредоточенности. И вдруг, через месяц, она принесла статью, в которой использовала эпизод из архива, — один-единственный, но зато какой! Впоследствии мы дали ему название «Случай с веревочкой».

В этом эпизоде повествование велось от имени молодого сотрудника районного отдела ОГПУ, «брошенного» на борьбу с самогоноварением. Дело было зимой, в начале 30-х годов, когда все более опытные чекисты были в разъезде (занимались «искоренением кулачества как класса»). Начальник вызвал молодого сотрудника к себе в кабинет и приказал: «Выполняй директиву». — «Как же я поеду? У меня тулупа нет, сапоги дырявые». — «Как хочешь, но если через два часа не выедешь, я тебя самого в камеру посажу»... Ровно через два часа свежеиспеченный «чекист» бежал за санями (чтобы не замерзнуть). Бежал в трескучий мороз практически босой, а к саням привязал веревочку и держался за нее руками. О каком «субъекте», какой социальной «вине» тут можно говорить?! Еще вчера он ставил крестьян к стенке за укрывательство хлеба, а сегодня сам чуть не отдает Богу душу, валяется в бреду от воспаления легких. Заболел — и потому был спасен!

Я был поражен до глубины души, просто не находил себе места. Ведь мы читали архив одновременно. Почему Н. Н. Козлова «увидела» данный эпизод, а я нет? Но как раз это она и называла работой с «человеческими документами». При чтении таких отрывков возникает ощущение паралича речи, ибо в них возможность рефлексивного анализа достигает предела, когда слова становятся уже бессильными. Н. Н. Козлова подарила нам множество подобных открытий. Она, словно, припечатывала следы изменчивых человеческих судеб, следы истории к листу бумаги и обращала их в вечность. Может быть, только опыт великих художников слова — В. Розанова, М. Зощенко, А. Платонова — сравним с такими открытиями.

Н. Н. Козлова блестяще владела пером и неустанно совершенствовала свой литературный стиль, добиваясь его абсолютной прозрачности, избавляясь от академической высокопарности и литературной манерности. Она старалась преодолеть соблазн — «возвыситься» над материалом. (А в качестве материала у нее выступали тексты людей отнюдь не высокоинтеллектуальных, подчас и вовсе малограмотных). Вместе с тем Н. Н. Козлова умела сохранить критическую дистанцию по отношению к повседневности и не занималась ее апологией. Она всегда подчеркивала, что повседневность разнокачественна и не сводима к общим правилам. Повседневность профессора философии не тождественна повседневности молоденькой девушки из рабочего поселка. Объективный, критический подход всегда обнаруживал себя в авторской интонации (порой иронической и всегда — это особенно важно подчеркнуть — всегда самоироничной!), в комментариях к документам, в использовании обширного научного аппарата, свидетельствовавшего о научной эрудиции автора. Среди ее любимых авторов были П. Бурдье, Э. Гидденс, М. де Серто, Б. Вальденфельс, А.Шюц, И. Гофман, М. Мафессоли, Э. Каннети, А. Гелен, Ж. Лиотар, Ж. Бодрияр, К. Гирц и др. Н. Н. Козлова блестяще владела методом «насыщенного» (или «нагруженного») описания, дополняя его методами социолингвистики, деконструкции текста, кейс-стади, социологическим анализом.

Занимаясь изучением повседневности, Н. Н. Козлова вместе с тем искала ответы на актуальные вопросы философии, политики, морали, мировоззрения. Занятия антропологией были для нее одновременно средством самопознания. Обращаясь к социальной проблематике, она проблематизировала себя в качестве автора, личности, исследователя. Н. Н. Козлова постоянно находилась в поисках новых смысловых горизонтов, новых областей творческой деятельности. Видимо, этим объясняется большая страстность и личная вовлеченность в научную и педагогическую работу, которой она отличалась. Она создала впечатляющую галерею человеческих судеб, биографических портретов российских женщин разного возраста, социального положения, уровня образования⁴. Такие непохожие в деталях, они чем-то близки по духу и напоминают саму Н. Н. Козлову — в разные годы и периоды ее жизни, в разных жизненных ситуациях. Запечатлев их для истории, она тем самым оставила в ней и своей собственной неизгладимый отпечаток.

У меня имеется архив электронной переписки с Н. Н. Козловой, насчитывающий более 50 писем. В качестве заключения, мне хотелось бы привести два отрывка из ее писем, в которых, на мой взгляд, ярче всего выражено ее отношение к работе, ее понимание профессионального призвания.

Первое письмо датировано 21 января 1999 г. (По-видимому, это время было не самым легким в ее жизни.)

Трудная это задача, трудно научиться приемлемо писать, причем в ситуации, когда это никому не нужно. При мне сегодня издатели открыли шкаф, где я обнаружила целую стопку своего произведения о советской повседневности. Честно говоря, я была шокирована. Тираж-то мизерный, а оказывается все это абсолютно никому не нужно... Вроде бы пытаясь научиться писать, я старалась этой мысли противостоять. А задача-то это непростая. Сей императив требует довольно суровых форм самоконтроля, отказа от удовольствий жизни и праздников, часто даже от заработков, сужения спектра общения и пр. и пр. А результат проблематичен, и жаловаться не на кого, кроме самой себя».

Второе письмо написано раньше, 21 ноября 1996 г. В нем Н. Н. Козлова излагала свое представление о задачах философии, социальной и культурной антропологии.

«Опять-таки это — вопрос методологический. Меня интересует социальное. В том числе и культура и т.д., но в ее социальных функциях. А имя общества — различие. Разность потенциалов создает напряжение, называемое жизнью. И моя книжка, в общем, — это книжка о различиях, о непонимании. А ведь непонимание — главная современная проблема».
 

¹ Из многих опубликованных работ Н. Н. Козловой, посвященных повседневности, хотелось бы выделить следующие, которые имеют принципиальное значение: Козлова Н. Н. «Повседневность» // Словарь «Современная западная философия». / Изд. 2-е, перер. и доп. — М.: ТОН-Остожье, 1998; ее же. Исследования повседневности и методы социального познания... // Научные и вненаучные формы социального знания: ответственность теоретика. — М.: ИФ РАН, 1992; ее же. Опыт социологического чтения «человеческих документов», или размышления о значимости методологической рефлексии // Социологические исследования, 2000, № 9; ее же. Социология повседневности: переоценка ценностей // Общественные науки и современность, 1992, № 3. [Вернуться]

² См.:Козлова Н. Н. Как мы делали наш выбор? // Свободная мысль, 1991, № 17; ее же. «Слабое место» социальной реальности. // Социологические исследования, 1993, № 2; ее же. Крестьянский сын: опыт анализа биографии. Социологические исследования. // 1994, № 6; ее же. Горизонты повседневности советской эпохи: Голоса из хора. — М.: ИФ РАН, 1996. [Вернуться]

³ Справедливости ради необходимо отметить, что в одно и то же время с Н. Н. Козловой на бессубъектные формы деятельности обратили внимание и некоторое другие российские ученые. (См. Рыклин М. Тела террора // Рыклин М. Террорологики. — Тарту-Москва: «Эйдос», 1992; Подорога В. Евнух души // Параллели. Альманах философской компаративистики. Вып. 2. — М.: ФО СССР, 1991). Однако для этих ученых то, что находится «ниже» порога субъективности представляется абсурдным, антигуманным и уж, во всяком случае, не стоящим внимания ученого. В то же время для Н. Н. Козловой не быть «субъектом» — еще не самый страшный грех. Для нее именно тут и начиналось подлинное исследование, ибо здесь раскрывалось значение повседневности как предельного основания бытия и сознания, важнейшего социального критерия гуманности. [Вернуться]

⁴ См.: Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. Я так хочу назвать кино. «Наивное письмо»: опыт лингво-социологического чтения. — М. «Гнозис», 1996; Козлова Н. Н. «Моя жизнь с Алешей Паустовским»: социологическое переписывание // Социологические исследования, 1999, № 5; ее же. Гендер и вхождение в модерн // Общественные науки и современность, 1999, № 5; ее же. Женский мотив // Женщина и визуальные знаки / Под ред. А. Альчук. М., Идея-Пресс, 2000, С.17—29. [Вернуться]